Текст Б.Д. Суриса
— (1)Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать... (2)Двадцать семь... (3)Откуда их столько взялось!
— (4)Не меньше полусотни, — сказал я.
(5)Мы стали на край узкой щели, готовые спрыгнуть туда, когда придёт момент.
(6)Она была узкая и глубокая, как могила, и очень неуютная, а после вчерашнего дождя в неё натекла вода, но всё же было очень благоразумно заранее выкопать хоть такую щель.
(7)Мерный рокот авиационных моторов рос и ширился, заполнял пространство, десятки тысяч лошадиных сил несли по воздуху сотни тонн бомб, чтобы в сознании собственного превосходства и безнаказанности сбросить их на наши головы.
(8)В тяжкий гул вмешались одиночные винтовочные выстрелы, несколько раз бухнули противотанковые ружья, и где-то нервно и коротко прострочили из бесполезного автомата.
(9)Гул моторов перекрывал все остальные звуки: «юнкерсы» шли чётким строем, тройками, одно звено за другим, всё небо было полно самолётов, маленькие, тонкие «мессеры» вились между тяжело нагруженными машинами. (10)Рокот нарастал, и в этом рокоте стало различимо заунывное подвывание — верный признак немцев. (11)Самолёты всё шли, их было и в самом деле не менее пятидесяти, и было удивительно: неужели такая громада вся против нас, таких маленьких и беззащитных, у которых нет ничего для спасения, кроме этой ненадёжной щели.
— (12)Сюда летят, — сказал Артёменко.
(13)Доктор зачем-то застегнул шинель на все пуговицы, потом опять распахнул её.
(14)Он заметно побледнел.
(15)Первая партия развернулась от ярко сияющего солнца, выстроилась и стала медленно кружить, как будто высматривая что-то на земле. (16)Спокойное ясное небо голубело в самой вышине. (17)А земля загудела и забилась дрожью, отзываясь на неумолчный глухой вой и рокот. (18)Вот первая тройка, клюнув носом, стремительно пошла в пике.
(19)Самолёты падали чуть ли не до самой земли, а затем взмывали кверху, показывая нам своё бронированное брюхо и жёлтые концы крыльев, и от них оторвался и понёсся вниз нарастающий пронзительный визг, и донеслись тупые удары, и за ближними хатами встали развесистые синие с чёрным дымы, шурша прилетел издалека и упал около нас обессилевший осколок, и следующая тройка вышла в пике — прямо на нас.
(20)Артёменко дёрнул меня за руку, и мы оба свалились в щель, где уже лежал доктор, и закрыли головы руками, и бомбы с визгом пролетели над нами одновременно с ревущим «юнкерсом» и взорвались где-то совсем недалеко, ослепительно блеснуло, и посыпались грязь и осколки, и щель заволокло синим дымом.
— (21)Перелёт, — приподнялся было я, но поскорее опять уткнулся в сапоги доктора, потому что «юнкере» — тот же самый или другой — страшно низко прошёл над нами, стреляя, и видно было, как из втулок пропеллеров вырываются короткие язычки огня, и опять провизжало над нами и пробарабанило по земле.
(22)А потом пошло светопреставление: грохот близких и далёких взрывов, вспышки пулемётных очередей, лай автоматических пушек, рокот и вой пикирующих самолётов, и прилетали на край щели тихие осколки и комья земли, и дым закрыл небо, и в голову не приходило ничего, кроме того, что прямое попадание в щель не такая уж невозможная штука.
(23)Мы лежали на самом дне, сжавшись в комок, и старались не думать и не дышать.
(24)Грязные подошвы докторских сапог оказались у меня как раз под щекой и пачкали всё лицо, но отодвинуться от них было некуда, да и незачем. (25)Какое это имело значение, когда каждую секунду от нас могло ничего не остаться? (26)Человечество исчезло.
(27)Человечество и мир ограничивались четырьмя могильными стенками, покрытыми полужидкой слизью, лужей воды под животом, тремя скрюченными телами, в которых пока ещё теплилась жизнь, и этими сапогами у самых глаз. (28)Подошвы сапог придвигались всё ближе и ближе и разрастались до гигантских размеров. (29)Они поглощали всё остальное.
(30)Былые детские мечты о счастливом будущем, искания правды в служении прекрасному, высокомерные юношеские планы покорения вселенной путём создания прекрасных произведений искусства — всё, чем когда-то была заполнена моя недолгая жизнь, сплющивалось, сжималось до степени конспектов и полностью умещалось на поверхности этих подошв, подбитых железными подковками и облепленных жёлтой глиной. (31)Да и не были ли они последним, что мне суждено видеть на этом свете, — торчащие перед глазами подкованные подошвы?.. (32)Холодная земля, спасающая от бомб, и пара сапог — больше ничего. (33)Остальное осталось там. (34)Снаружи. (35)Но там сейчас грохот и вой и тоже больше ничего.
(36)Близость смерти вдруг замкнула наше существование в узкую, как мышеловка, рамку, по обеим сторонам которой больше ничего не было. (37)Исчезло прошлое, и под сомнением оказалось будущее. (38)Только грохот и вой — больше ничего... (39)И земля ходит ходуном, трясётся и вот-вот сойдётся вверху над нами, окончательно похоронив.
(40)Мне показалось, что я задыхаюсь.
(По Б.Д. Сурису*)
*Борис Давыдович Сурис (1923–1991) — историк искусства и коллекционер графики, автор научных исследований о русских художниках XX века. Участник Великой Отечественной войны, автор книги «Фронтовой дневник».
Сочинение на тему: В чем проявляется бесчеловечность войны? (по тексту Суриса)
Война — самое страшное явление в истории человечества. Она уничтожает города и деревни, лишает жизни миллионы людей, калечит тела и души, разрушает надежды и мечты. Воспоминания фронтовиков и писателей-фронтовиков свидетельствуют: война бесчеловечна по своей сути. Именно эту мысль выражает Б.Д. Сурис в своём тексте.
Писатель показывает, что бесчеловечность войны заключается в обесценивании человеческой жизни и личности. Она сводит существование к инстинкту самосохранения, стирает прошлое и будущее, лишает человека всего того, что делает его человеком.
Первый важный эпизод — описание налёта вражеской авиации. Автор передаёт атмосферу ужаса: «десятки тысяч лошадиных сил несли по воздуху сотни тонн бомб… сбросить их на наши головы» (предложение 7). Противники кажутся героям несоизмеримо сильными, а люди — «маленькими и беззащитными» (предложение 11). Это сопоставление подчёркивает трагедию: перед лицом военной машины человеческая жизнь обесценивается, превращается в ничто.
Второй эпизод ещё страшнее. Спрятавшись в щели, рассказчик чувствует, что «человечество и мир ограничивались четырьмя могильными стенками… и сапогами у самых глаз» (предложение 27). Щель, «узкая и глубокая, как могила» (предложение 6), становится символом войны: она загоняет живого человека в могилу ещё при жизни. Образ сапог доктора, «подбитых железными подковками и облепленных жёлтой глиной» (предложение 30), усиливает чувство обречённости: весь мир сжимается до грязных подошв, а прежние «детские мечты о счастливом будущем» (там же) стираются. Это воплощение бесчеловечности войны — когда у человека отнимается не только жизнь, но и внутренний мир, мечты, достоинство.
Оба примера связаны: первый показывает внешнюю сторону войны — техническое превосходство, превращающее людей в мишени, второй — внутреннюю, психологическую: страх, утрату надежд, ощущение, что жизнь сведена к грязи и сапогам. Вместе они создают цельный образ бесчеловечности войны как силы, которая разрушает и физическое, и духовное начало человека.
Я согласен с автором: война бесчеловечна по своей сути. Она лишает человека не только дома и родных, но и будущего, заставляет забыть о мечтах и высоких целях, сводя существование к борьбе за жизнь.
Эту мысль подтверждает литература. В повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие…» юные девушки-зенитчицы гибнут в неравном бою. У каждой из них были планы, надежды, желание любить и быть счастливыми, но война лишила их всего. Бесчеловечность войны проявляется в том, что у молодых людей отнимается будущее.
Ещё один пример — роман М. Шолохова «Судьба человека». Андрей Соколов проходит через плен, голод, унижения и потерю семьи. Война разрушает его жизнь и счастье, оставляя лишь выжженное поле душевной боли. Но даже сохраняя человечность, усыновив мальчика Ваню, он несёт в себе вечную рану. Это показывает: война уродует судьбы, ломает человеческие жизни.
К этой же мысли обращается и поэзия. В поэме А. Твардовского «Василий Тёркин» сквозь юмор и бодрость героя прорывается страшная правда: солдат вынужден шутить и смеяться, чтобы противостоять бесчеловечности войны, её холоду, голоду, смертельной опасности. Само стремление сохранить улыбку становится актом сопротивления страшной реальности.
История также подтверждает бесчеловечность войны. Вспомним блокаду Ленинграда: сотни тысяч людей погибли от голода и холода, но продолжали работать на заводах, писать дневники, заниматься наукой и искусством. Человеческое достоинство сохранялось вопреки нечеловеческим условиям, что особенно ясно показывает: сама война бесчеловечна, а человечность нужно отстаивать ценой невероятных усилий.
Бесчеловечность войны проявляется не только в разрушении тел, но и в разрушении души. Война стирает прошлое и будущее, оставляя только страх настоящего: «Исчезло прошлое, и под сомнением оказалось будущее» (предложение 37). Человек в эти минуты перестаёт быть личностью, становится существом, прижатым к земле. Война лишает его того, что делает жизнь осмысленной: свободы, надежды, мечтаний.
Таким образом, Б.Д. Сурис показывает, что бесчеловечность войны проявляется в обесценивании человеческой жизни и личности. Она загоняет людей «в могилу при жизни», лишает их прошлого и будущего, превращает мечты в ничто. Я согласен с автором: война бесчеловечна по своей природе, и потому величайшая задача человечества — сохранять мир, чтобы не допустить повторения тех ужасов, которые пережили фронтовики.
Пушкина Елена Александровна
Смотри также: